В этом выпуске подкаста Института Кеннана "Истоки войны" Майкл Киммидж беседует с Констанце Штельценмюллер из Брукингского института о том, как Европа, и прежде всего Германия, интерпретировала намерения России в годы, предшествовавшие вторжению в Украину в 2022 году. Штельценмюллер возглавляет Центр по изучению США и Европы в Брукингском институте и считается одним из ведущих экспертов по внешней политике Германии, трансатлантическим отношениям и европейской безопасности. Она была в зале во время мюнхенской речи Владимира Путина в 2007 году, побывала в Грузии спустя несколько недель после войны 2008 года и находилась в Берлине в конце ноября 2021-го, когда окончательно поняла, что нападение неизбежно.
Войны наслаиваются одна на другую
Майкл Киммидж: Я счастлив, что сегодня со мной друг и коллега Констанце Штельценмюллер из Брукингского института, чей глубокий опыт крайне важен для этого цикла передач об истоках войны, вторжения путинской России в Украину в 2022 году. Констанце, добро пожаловать.
Констанце Штельценмюллер: Рада, что меня пригласили. Надеюсь, когда-нибудь вы соберёте здесь всех, кому есть что сказать по этой теме, и война к тому моменту уже закончится. Хотя, конечно, есть реальный риск, что к тому времени мы будем обсуждать уже следующую войну.
Майкл Киммидж: В каком-то смысле это одно из самых поразительных наблюдений всей этой серии — что один конфликт словно наслаивается на другой. Давайте вернёмся к моменту, когда напряжение впервые обозначилось на горизонте: 2007 год, Мюнхенская конференция по безопасности, свидетелем которой вы были лично. Начнём не с анализа, а с истории из жизни. Каково это было — оказаться там?
Констанце Штельценмюллер: Мне нужно было написать материал для самой Мюнхенской конференции, и я перерыла собственную память и старые записи. По правде говоря, я оказалась там только потому, что буквально пробилась обратно на эту конференцию. Раньше я ездила туда как журналист — в те годы, когда работала редактором отдела обороны и безопасности в Die Zeit. Но после того как в 2005 году я перешла в Германский фонд Маршалла (GMF), меня перестали приглашать. Тогда я написала организатору конференции, Хорсту Тельчику, письмо с темой "Мюнхенская конференция по безопасности", а весь текст письма состоял из одного вопроса: к какому забору мне приковать себя цепью?
У него было чувство юмора — он прислал мне полноценное приглашение. Тогда я решила испытать удачу и написала ему, что у него, мол, небольшая проблема с женщинами — дело было в конце 2006 года, — и приложила список из семи других кандидаток, ничуть не хуже меня. Он вежливо ответил, что американцы и русские приезжают с огромными делегациями, поэтому всех пригласить он не может, но если я выберу двоих, их позовут. В итоге мы втроём оказались внизу, в бальном зале, а наши начальники сидели наверху на балконе и смотрели, как их скромные сотрудницы отлично проводят время.
Майкл Киммидж: А сама речь?
Констанце Штельценмюллер: Она была странной — как часто бывает с историческими событиями, требуется время, чтобы осознать, что именно произошло. Примечательно, что реакция в медиа сильно расходилась с тем, что я ощущала в зале. Моё ощущение в зале было таким: этот человек на трибуне, Владимир Путин, выглядел на удивление мелким, на удивление злым и на удивление растерянным. В какой-то момент он сказал, что настолько разозлился, что не может разобрать собственный почерк — а это значило, что он сам переписывал речь от руки. Это выдавало крайне нестабильное состояние, в котором готовилась речь. А потом СМИ описали её как куда более жёсткую, чем она ощущалась в зале.
Если оглянуться на ситуацию — дело было в феврале 2007 года, после Грозного и после Беслана, — то, что делал Путин, было вызовом, брошенным в лицо. Я понимала это уже тогда. Просто этот мелкий, злой, растерянный человек казался куда менее опасным, чем оказался впоследствии.
Не только разрыв с Западом, но и увертюра Берлину и Парижу
Майкл Киммидж: Речь 2007 года принято вспоминать как разрыв Путина с Западом. Но сама речь скорее звучит как своего рода увертюра, обращённая к Германии и Франции. Это происходит после войны в Ираке, когда Джордж Буш-младший не пользовался особой популярностью в Западной Европе, а оценки этой войны в Москве, Берлине и Париже хоть и не совпадали полностью, но были во многом близки. Это один из способов прочитать ту речь?
Констанце Штельценмюллер: Думаю, да. Он бросал вызов американцам и возглавляемому США Западу, и одновременно говорил Парижу и Берлину: будущее за многополярностью, и мы можем быть многополярными вместе. В основе этого лежала оценка — на мой взгляд, верная с точки зрения Кремля, — что война в Ираке вбила серьёзный клин между Вашингтоном, с одной стороны, и Парижем и Берлином — с другой.
И если говорить о Герхарде Шрёдере — вспомните, что Кремль уделил ему особое внимание. Ему нашли могилу отца — если это действительно была могила отца; сомневаюсь, что тогда кто-то делал анализ ДНК. Шрёдер вырос без отца, его в одиночку растила мать, убиравшая дома и офисы. Отец погиб в немецкой кампании в России около 1942-1943 годов и был похоронен в безымянной могиле, которую якобы отыскал и показал ему Кремль. Для Шрёдера это наверняка много значило. Ему и его тогдашней жене Дорис Шрёдер-Кёпф также помогли усыновить двух русских сирот.
Суть глубже: Путина и Шрёдера объединяла общая застарелая обида на весь свет — неприязнь к традиционным элитам, к тем, кому в жизни повезло больше. Путин вырос в жёсткой уличной среде ленинградских дворов. Шрёдер боготворил мать, которая в одиночку подняла его на ноги, убирая чужие дома, а сам в студенческие годы слыл агрессивным футболистом. Они наверняка узнавали друг в друге похожие черты — общее ощущение противостояния элитам, которые не хотели их к себе подпускать. Вспомните, что Шрёдер знаменит историей о том, как он якобы тряс ворота ведомства канцлера, требуя впустить его. Это перекликается с моим письмом Тельчику: к какому забору мне приковать себя цепью? Время, когда рушились самые разные заборы.
Опасность слишком гладкого нарратива
Майкл Киммидж: Одна из опасностей этой темы в том, что мы выстраиваем слишком линейный нарратив. Если говорить о Первой мировой войне, можно уйти в 1880-е и выстроить хронологию, где всё неизбежно ведёт к 1914 году. Это стройно и утешительно, но неверно. Если бы всё было строго линейно, после 2007 года кризис следовал бы за кризисом вплоть до большой войны. Не уверен, что тогда это ощущалось именно так. В 2008 году президентом становится Дмитрий Медведев — задним числом мы можем назвать его марионеткой, но тогда это было открытым вопросом. Барак Обама сменяет Буша, возникает дружба Обамы и Медведева — два юриста средних лет, считающие себя технократами. На поверхности отношения выглядят довольно спокойными.
Констанце Штельценмюллер: Экспертное сообщество тогда сильно расходилось в оценках момента. Вспомните, что нападение на школу в Беслане и жуткие чеченские войны уже привлекли немало внимания. Были те — и я, пожалуй, из их числа, хотя вовсе не считаю себя специалистом по России, — кто полагал, что к этому стоит отнестись очень серьёзно как к показателю природы режима и самого Путина как лидера.
Правда и то, что Меркель предложила России стратегическое партнёрство — кажется, весной 2008 года. Но затем случилась российско-грузинская война, а по сути русские спровоцировали Михаила Саакашвили на неосторожную вылазку, а затем набросились на него. В первую неделю сентября 2008 года я как раз ездила в Грузию с делегацией GMF, и мы доехали на машине до самого российского блокпоста. Больше всего мне запомнилось, что русские обстреливали здания и поля. Были выжженные поля и разбомблённые жилые дома — и то, и другое недопустимо как военная цель, и, как мне тогда казалось, всё это делалось исключительно ради того, чтобы запугать мирное население. Можно спорить, что русские таким образом проверяли реакцию Саакашвили и Запада и решили дойти до определённой черты, но не дальше. Будь реакция Запада слабее, вполне возможно, всё продолжилось бы.
Мы также встречались с Саакашвили, который, как многие политики, страдал бессонницей и любил встречаться посреди ночи. Мы застали его в полночь, прождав несколько часов в его резиденции. Я, как и многие немцы, встречавшиеся с ним, вынесла впечатление о крайне неустойчивом характере. Тем не менее для меня было совершенно ясно, что спровоцировали всё именно русские, потому что их беспокоило сближение Грузии с Европой и НАТО. Так что у меня набралось несколько наблюдений, на основании которых я, без всякой экспертной подготовки, лично оценивала перспективу мирных, многополярных отношений с этим российским лидером как маловероятную.
Мертворождённая речь: Медведев в Берлине
Констанце Штельценмюллер: Вспомните также, что в сентябре, через месяц после Грузии, Медведев приехал в Берлин выступить с речью в отеле "Интерконтиненталь". Я пришла послушать — и всё было в том же духе, что и у Путина: мы все хотим жить в многополярном, гармоничном мире, нам нужно единое пространство безопасности от Лиссабона до Владивостока и так далее. Порывшись в архивах, я нашла советскую инициативу 1954 года о построении похожей архитектуры безопасности с Европой — журнал Time в связи с этим выпустил редакционную статью под заголовком "План с пушистыми ушами", который показался мне очень смешным.
Но главное — речь Медведева в Берлине приняли в штыки. Я перехватила на выходе одного очень высокопоставленного немецкого политика — социал-демократа, но занимавшего серьёзный руководящий пост, — и спросила, что он думает. Он посмотрел на меня и сказал: "Констанце, это мертворождённая идея. Dead on arrival". Я к тому времени уже много с кем разговаривала и знала, что даже социал-демократы, которые, казалось бы, поголовно разделяли симпатию Шрёдера к Путину, на деле весьма трезво и реалистично оценивали стратегические намерения России.
Украина до Майдана: советские люди и живое общество
Майкл Киммидж: Перенесёмся в Украину того периода. В 2010 году избирают Виктора Януковича — близкого к Путину, коррумпированную фигуру из криминального мира востока Украины. Постепенное движение в сторону Европы идёт, но проблем с коррупцией и демократическими процедурами хватает. Не сказать, что интеграция шла неким неизбежным быстрым ходом.
Констанце Штельценмюллер: Нет, не шла. За те годы я, кажется, дважды была в Украине. Впечатление складывалось такое: в украинском политическом истеблишменте у части высокопоставленных фигур всё ещё явно чувствовался homo sovieticus. При этом рядом существовало очень живое гражданское общество, пытавшееся пробиться и закрепиться в Верховной Раде, — в лице известных антикоррупционных активистов вроде Дарьи Каленюк и других. Были и очень смелые журналисты. Я испытывала к этим людям определённую симпатию. Но представить, что Украина сможет реформировать себя, а тем более сделать всё то, что она сделала впоследствии, было трудно — слишком явно давала о себе знать старая, советская закалка элит.
Помню, как Янукович выступал с речью в Берлине, в отеле "Адлон" — он был воплощением того самого типа. Немецкое пророссийское лобби было представлено в зале в полном составе, и там звучали фамилии, знакомые нам обоим. Чтобы понравиться публике, он, в частности, сказал, что больше всего в своей вилле ценит сауну, установленную немецкими инженерами, — для него это было доказательством того, что с Германией стоит вести дела хотя бы ради её отличных саун. Всё это выглядело немного трагикомично. Но я уходила с ощущением, что здесь происходит что-то ещё: страна невероятно живая, и это молодое поколение не станет долго терпеть, чтобы прослойка старых элит, обязанных своим положением прежней системе, продолжала их сдерживать. Так в итоге и оказалось.
Восточное партнёрство и польдер
Констанце Штельценмюллер: Восточное партнёрство, на мой взгляд, было попыткой предложить другую рамку взамен продвигаемого США Плана действий по членству в НАТО (MAP) для Украины и Грузии — многие немцы и европейцы считали эту идею преждевременной, слишком агрессивной и мало учитывающей напряжённость между Западной и Восточной Европой, а также между ЕС, НАТО и Россией. Разумность Восточного партнёрства была в том, что оно предлагало гибкую, прагматичную, поэтапную рамку развития — экономику, безопасность, культурные и общественные связи на длительную перспективу.
Тогда я считала, что при правильном исполнении Восточное партнёрство могло бы набросить стабилизирующую сеть на восточную периферию Европы и создать условия, которые в конечном счёте сделали бы вопрос членства в ЕС и НАТО простой формальностью. Я написала об этом в 2014 году текст для Фонда Бёлля в Грузии. Но условие, как я тогда доказывала, было одно: это не должно восприниматься как альтернатива членству, и одновременно с этим нельзя громко исключать возможность вступления в НАТО и ЕС. Многие европейские политики поступали ровно наоборот. Моя позиция была такой: никогда не говорить этого, никогда не исключать такую возможность, а тем временем действовать аккуратно и творчески — я использовала метафору польдера, того, что голландцы делали, отвоёвывая землю у моря. Забиваешь дубовые сваи, вплетаешь ивовые ветви, засыпаешь илом и шаг за шагом осушаешь территорию — и вот там, где раньше было море, уже есть земля. Звучит более колониально, чем мне бы хотелось, но вы понимаете, о чём я: медленное и уважительное сближение вместо прокрустова ложа вступления в ЕС, которое уже на примере Болгарии и Румынии оказалось крайне тяжёлым для стран со слабыми институтами, слабыми рынками и хрупким гражданским обществом.
И не забывайте, что членство в НАТО также использовалось, чтобы получить от украинцев и грузин войска — не только для Афганистана, но и для Ирака. Это обычно выпадает из линейного нарратива. Я помню украинцев в Афганистане. Они летали на огромных "Ан" между Кабулом и Баку, и украинские экипажи были легендарны тем, как они выясняли отношения с российскими экипажами. К ужасу исландских менеджеров кабульского аэропорта — значительная часть прилегающей территории всё ещё была заминирована — "Аны" заходили на посадку слишком быстро, и им приходилось резко нырять вниз с 10 метров, чтобы не выкатиться на заминированную полосу. Для исландцев это было настоящим кошмаром.
Глава вторая: революция, Крым и разворот Германии
Майкл Киммидж: Перейдём ко второй главе — смутному периоду с конца 2013-го по 2015-2016 годы, когда очень многое меняется очень быстро. В Украине начинается революция — сначала небольшая, но к началу 2014 года она разрастается, — бегство Януковича через Крым в Россию, аннексия Крыма, российская инфильтрация Донбасса, а затем сложная фаза дипломатии во главе с Германией, Францией, Украиной и Россией. Германия участвует в переговорах в Киеве в феврале 2014 года, пытаясь, как и США, свернуть то, что тогда ощущалось почти гипотетическим конфликтом, и поставить демократический процесс на ноги. Всё это рассыпается, когда Россия аннексирует Крым, и мы входим в новую Европу. Как вы видите Германию в тот момент?
Констанце Штельценмюллер: Я помню всё это очень отчётливо. Я всё ещё работала в Германском фонде Маршалла, готовясь к переходу в Брукингский институт в октябре 2014 года. Я не была практикующим дипломатом, но была на Мюнхенской конференции по безопасности в феврале 2014 года и видела столкновение сенатора Джона Маккейна с Ангелой Меркель. Немцы, включая саму Меркель, считали, что бухарестское решение 2008 года дать План действий по членству в НАТО Украине и Грузии было крайне проблематичным — оно поместило и Киев, и Тбилиси в дипломатическую ничейную землю. Это было обещание, но одновременно и не обещание.
Вспомните, что незадолго до этого, в 2008 году, случился глобальный финансовый кризис — в Европе его воспринимали как следствие решений американской политики, а к 2014 году он перерос в кризис еврозоны. Это сместило центр внимания на конфликты внутри самой Европы — особенно между Германией с её "экономными" союзниками и югом Европы, прежде всего Грецией. Так что между американцами и европейцами, а особенно между американцами и немцами, накопилось огромное напряжение. Обама произнёс свою знаменитую берлинскую речь 2008 года перед двумястами тысячами человек, которую многие в самом Берлине сочли излишним пиаром, и настоящая дружба с Меркель сложилась не сразу.
Новая сила, новая ответственность — и Крым, который всё перечеркнул
Констанце Штельценмюллер: Позвольте сделать отступление, потому что я сама была в этом задействована. Под давлением трансатлантических трений из-за Афганистана и Ирака, а также глобального экономического кризиса в Германии шла дискуссия о том, чтобы взять на себя более активную роль в сфере безопасности. Фонд науки и политики (SWP) вместе с Германским фондом Маршалла организовали процесс под названием Neue Macht, Neue Verantwortung — "Новая сила, новая ответственность", — который в октябре 2013 года, как раз к моменту формирования нового правительства, опубликовал контуры более активной внешней и оборонной политики Германии. Из этого органично выросли знаменитые три речи в Мюнхене 31 января и 1 февраля — Йоахима Гаука, тогда президента, Урсулы фон дер Ляйен, министра обороны, и Франка-Вальтера Штайнмайера, министра иностранных дел, — все три построены на одной формуле: мы хотим включаться раньше, действовать активнее и брать на себя ответственность, соразмерную нашей силе.
Через месяц Путин аннексирует Крым. Формула "мы хотим делать больше, мы будем делать больше" отходит на второй план, и вместо этого немцы вместе с французами организуют Минский процесс. Можно сказать, они говорили американцам: отойдите в сторону, мы сами разберёмся, — именно это, по сути, и отстаивала Меркель в 2014 году. И, как мы теперь знаем, Минский процесс не дал ничего подобного. По сути, он лишь узаконил тлеющую войну, которая с 2014 года до полномасштабного вторжения в 2022-м унесла жизни 10 тысяч человек на Донбассе.
Китайский обед и плакаты RT
Майкл Киммидж: Это подводит нас к спорной для Германии территории. Меня интересует не сам спор, а ваше понимание того, что двигало немецкой политикой после Минска. Первое минское соглашение подписано в сентябре 2014-го, второе — в феврале 2015-го, а затем дипломатическая фаза подходит к концу. Боевые действия не прекращаются полностью — линия соприкосновения остаётся неспокойной вплоть до февраля 2022 года, — но Украина перестаёт быть главной темой новостей.
Констанце Штельценмюллер: Позвольте мне ответить через две истории. Первая — случай, который задним числом кажется показательным. В 2014 году я написала вместе с моей подругой Даниэлой Шварцер текст о том, что Украина — это будущее европейской безопасности. Текст был острый — он резко критиковал Минский процесс и утверждал, что нужно делать больше, иначе всё это взорвётся. И мне позвонили из китайского посольства. Два китайских "третьих секретаря", оба довольно молодые, пригласили меня на обед в ресторан рядом с огромным зданием посольства в Берлине и, по сути, спросили, зачем я забиваю свою хорошенькую голову Украиной и стоит ли она такого пристального внимания европейцев. Я ответила, что удивлена самим вопросом и удивлена тем, что они считают это своим делом — какое отношение это имеет к Китаю? Тогда я впервые поняла, что китайцы внимательно следят за темой — настолько внимательно, что готовы пригласить на обед даже такого человека, как я.
Второй момент: с октября 2014 года я перебралась в Вашингтон, месяц жила в снятой через Airbnb квартире и много гуляла по городу — и была поражена количеством плакатов RT.com. Заборы строительных площадок были буквально обклеены ими, и всегда с одним и тем же посланием: приходите к нам за альтернативным мнением, а если нас закроют — заходите на RT.com. А на К-стрит на автобусных остановках висела дорогая подсвеченная реклама — тоже RT.com. Было очевидно, что RT вложил немалые деньги, внушая вашингтонцам, что они не получают полной картины происходящего. Мне это показалось очень показательным. А в феврале 2015 года меня пригласили на Камденскую конференцию в штате Мэн — я оказалась там, буквально отрезанная снегопадом, чтобы рассказать о Германии, Европе и России рядом чуть ли не со всеми существующими в Америке экспертами по России. Я в некотором смятении позвонила подруге и сказала: русские серьёзно вложились в эту страну. Дискурс во многом был пророссийским и антиукраинским, повторяя классический нарратив немецких "понимающих Россию" (Russlandversteher) — когда европейцев, восточных европейцев и балтов изображают истеричными и одержимыми войной.
Внутри госаппарата
Констанце Штельценмюллер: Возможно, я снова ухожу от темы, потому что не так глубоко погружена в детали немецкой политики, как вам, наверное, хотелось бы. Но главное, что я хочу сказать: немецкие политики, с которыми я разговаривала десять лет назад о России и Украине, уже тогда были всерьёз обеспокоены тем, куда движется Россия, и крайне встревожены Крымом. Хотя в самой архитектуре немецкой политики существовали мощные силы инерции — защищавшие отношения с Россией и продолжавшие внушать, что украинцам доверять нельзя, как и балтам, и полякам, — внутри самого госаппарата уже были люди, которые пристально следили за происходящим и были этим сильно встревожены.
Приведу пример. Есть немецко-российская конференция под названием Шлангенбадские беседы. В апреле 2014 года, сразу после аннексии Крыма, она запомнилась именно накалом эмоций. Мне пришлось модерировать сессию по Крыму в бальном зале посреди грозы, что добавляло происходящему театральности. Очень высокопоставленные немецкие политики — как минимум один из них обычно принадлежал к лагерю СДПГ Шрёдера — были вне себя от гнева и тревоги и жёстко распекали русских. А русские при этом производили отчётливое впечатление, что над их головами будто горит неоновая вывеска: мы понимаем, что вам приходится говорить это публично, обсудим всё позже за стойкой бара. И я подумала: русские не понимают, насколько по-настоящему злы эти люди. Они их неправильно считывают, и это может кончиться очень плохо.
Самыми злыми, на мой взгляд, были те, у кого был доступ к разведданным. За эти годы я обнаружила, что ориентироваться на тех, кто был настроен наиболее жёстко, — хороший способ понять, куда движутся события. Тому, кто когда-нибудь будет писать историю этого периода, придётся опросить именно этих людей и спросить, каково это было — находиться в самом госаппарате, разбираться с силами инерции, уже зная, что кое-что закончится плохо. Для меня это убедительно, потому что реакция Германии после февраля 2022 года не возникла из ниоткуда. У неё есть корни.
Первый срок Трампа и пандемийный туман
Майкл Киммидж: Вы говорили о трансатлантических отношениях как о необходимой рамке для понимания России и Украины, и мы недостаточно затрагивали эту тему в разговоре об истоках войны. Давайте вернёмся к первому сроку Трампа, потому что в 2021 году всё начинает происходить настолько быстро, что состояние трансатлантических отношений всё ещё имеет значение. Как в Германии воспринимали первый срок Трампа — ещё до того, как пандемия стала всепоглощающей темой?
Констанце Штельценмюллер: У меня ощущение, что именно тогда у меня начал плавиться мозг. Сочетание первого срока Трампа, соцсетей и пандемии превратило мои воспоминания об определённых вещах в кашу, так что не уверена, что я самый надёжный свидетель тех лет. Но попробую. У этих отношений два уровня. Первый срок Трампа — это период, когда он и его команда приходят почти совершенно неподготовленными. Им приходится оставлять или нанимать опытных политиков, знающих Вашингтон и умеющих управлять государственной машиной, и это вносит определённую долю стабильности. Хороший пример — моя коллега Фиона Хилл и её заместитель Джулия Фридлендер: именно они сохраняли элемент здравомыслия и предсказуемости в госаппарате, которого иначе там просто не было бы.
Тем не менее сочетание кризиса еврозоны, пандемии и эпохи Трампа по-настоящему вымотало европейцев. Именно поэтому они так вздохнули с облегчением, когда Трамп не сумел переизбраться и к власти пришёл Джо Байден. Летом того года между европейцами и американцами царило что-то вроде медового месяца. Байден попытался устроить собственную перезагрузку — он встретился с Путиным в Швейцарии — с благословения европейцев. Какое-то время в Европе и в Берлине было ощущение, что часы можно перевести назад, к состоянию до 2017 года, и вернуться к своего рода трансатлантической нормальности, включая отношения с Россией. На мой взгляд, это было ошибкой — идея, что можно вернуть всё вспять, когда после многолетних разговоров прекрасно знаешь, какой ущерб уже нанесён и насколько велики слабые места Европы и Германии, кажется наивной. Но именно так звучал публичный дискурс.
30 ноября: ужин с подругой
Констанце Штельценмюллер: А затем, к октябрю-ноябрю, всё стало по-настоящему мрачным. Позвольте рассказать последнюю историю. Я была в Берлине в конце ноября 2021 года и встретилась с высокопоставленным немецким чиновником по вопросам безопасности, которого явно проинформировали американцы, хотя он этого прямо не говорил. Это был один из тех моментов, когда я буквально видела, как эта информация отразилась на всём облике собеседника — весь его язык тела, поза выдавали глубокий шок и тревогу. Я вышла с той встречи, вечером поужинала с подругой и сказала: знаешь, кажется, русские нападут. Это было 30 ноября. Именно тогда я для себя решила: они нападут, и нам нужно к этому готовиться.
Помните, что именно украинцы и французы — особенно тогдашний Елисейский дворец — относились к этому анализу с презрением, тогда как хотя бы некоторые немцы уже начинали воспринимать это как вариант, к которому стоит готовиться. Тем не менее, как мы знаем, главу BND (внешней разведки Германии) Бруно Каля в тот роковой день 2022 года застали врасплох, и его пришлось срочно эвакуировать. Если когда-нибудь напишут историю тех дней, придётся зафиксировать, что в разных ведомствах существовали разные уровни анализа и не было единой, согласованной оценки того, что произойдёт. Я не могу дать вам подробную дипломатическую хронику по дням, но могу сказать по собственным наблюдениям: элементы этой картины оставались несогласованными вплоть до самого дня нападения.
Нехоженые пути
Майкл Киммидж: У вас репутация скептика в отношении многих договорённостей — минских соглашений, событий 2007-2008 годов, да и в отношении самого Путина. Если подумать, что стоило сделать иначе, я предложу два варианта, не исключающих друг друга: более согласованные трансатлантические усилия по вооружению Украины после 2015 года и попытка "зажать" Россию вместо того, чтобы предлагать экономические окна возможностей и полунормализацию отношений, которая произошла по обе стороны Атлантики после 2015-2016 годов. Какие пути, на ваш взгляд, оказались упущены?
Констанце Штельценмюллер: Сложный вопрос — на юридическом факультете мы бы назвали это чисто гипотетической задачей. Не уверена, что могу указать на что-то одно конкретное. Задним числом, конечно, стоило внимательнее относиться к оценкам балтов и поляков — хотя, если быть справедливой, не уверена, что они когда-либо всерьёз предсказывали именно большую войну. Они предсказывали крайне агрессивное поведение России.
Позвольте зайти с другой стороны — это объяснит мой скептицизм. Я работала журналисткой с 1992 по 2005 год. Моему поколению репортёров пришлось писать о распаде европейского и глобального нарратива о "конце истории", о демократической и рыночно-капиталистической энтропии, начавшейся с геноцидов в Югославии и Руанде. Мне приходилось освещать всё это, потому что по образованию я специалист по международному праву. И я снова и снова сталкивалась с поразительной жёсткостью и живучестью немецкого нарратива о собственной стране — и с тем, как это ограничивало способность немецких политических элит и общества понимать своё положение в меняющейся Европе. Именно это лежит в основе моего глубокого скептицизма.
До 2005 года, когда я пришла в GMF, я вообще не бывала в Восточной Европе, и потом наверстывала упущенное. Немецкие дискуссии и о России, и о Восточной Европе казались мне откровенно колониальными — точно так же, как колониальными были немецкие дискуссии об объединении с Восточной Германией: мы принесём вам немецкие качества — сначала западногерманские качества Восточной Германии, потом немецкие качества Европе и России. Мне это казалось глубоко неверным — и интеллектуально, и морально непривлекательным.
Публичный урок смирения и трагедия благих намерений
Констанце Штельценмюллер: Тридцать лет после падения Стены стали для Германии ещё и процессом обучения тому, как использовать исторический опыт — и где границы этого опыта — для понимания настоящего и предсказания будущего. Это было взросление — и политических элит, и общества. Не хочу заканчивать на слишком критической ноте: этот процесс обучения во многом был очень позитивным и очень основательным. Но на него ушло тридцать лет, и за это время произошло немало ужасного. Честно говоря, это был публичный урок смирения. То, насколько сегодня Германия развернулась в сторону Украины, насколько она перевооружается и включается в будущее Европы, — многое действительно изменилось, но на это ушло невероятно много времени, и наблюдать за этим было довольно нервно.
Майкл Киммидж: Нам знакома трагедия политики великих держав. В случае Германии есть параллель с США — великой державой, которая неверно понимает собственную роль. Есть и трагедия благих намерений, которая заслуживает большего внимания в изучении внешней политики. Мы привыкли изучать силу и процесс, но благие намерения как потенциальное препятствие — динамика, которая нам куда менее знакома.
Констанце Штельценмюллер: Совершенно верно.
Оборона как кот Шрёдингера: перевооружение Европы
Майкл Киммидж: Позвольте задать вам два вопроса от аудитории. Первый — от бывшего посла Аргентины в Украине: он согласен с вашими тезисами об украинском гражданском обществе до Майдана и спрашивает, как вы оцениваете сегодняшнюю европейскую оборонную политику — вызовы и возможности на фоне ухода США из Европы.
Констанце Штельценмюллер: Очень просто: это процесс, который можно назвать обороной как кот Шрёдингера. Она одновременно и есть, и её нет; это сразу и одно, и прямо противоположное. Мы тратим огромные деньги, делаем то, что раньше считали немыслимым, поддерживаем Украину так, как невозможно было представить в феврале 2022 года, — вспомните, как мы тогда обещали пять тысяч касок. Двигатель этого процесса — страх: страх экономического давления со стороны Китая, продолжающейся российской агрессии, в том числе в самой Германии. Главная тревога прямо сейчас — это участившиеся, почти ежедневные пролёты дронов над гражданскими и военными объектами в Германии, а также страх, что Америка разорвёт отношения — резко и довольно хаотично.
Нам теперь буквально еженедельно сообщают, чего Америка не станет поставлять НАТО ни в мирное, ни в военное время, хотя администрация Трампа при этом настаивает, что сохранит свой ядерный зонтик расширенного сдерживания для Европы. Мой контраргумент таков: зачем быть готовым развязать ядерный армагеддон, если вы не готовы защищать ближайших союзников обычными средствами? Так что движущие силы этого процесса очень сильны, а сам процесс — хаотичный, осложнённый ограниченными финансовыми и политическими возможностями. Но поскольку движущие силы внешние и политические, я считаю, что процесс продолжится и что он необратим.
Провоцирование России и континуум сдерживания
Майкл Киммидж: Последний вопрос от аудитории связывает воедино несколько тем. Один из тезисов, который выдвигали наблюдатели за Россией в 2013-2014 годах — те самые, что вызывали ваш скептицизм, — был страх спровоцировать Россию, порог, который нельзя переступать. Есть ли сегодня опасение спровоцировать Россию на фоне ухудшающегося положения России в Крыму, или вы бы перевернули вопрос и сказали, что сам страх спровоцировать Россию всегда был частью проблемы?
Констанце Штельценмюллер: Думаю, этот страх вполне обоснован, и опасение касается асимметричного ответа. Можно утверждать, что этот асимметричный ответ уже происходит: вмешательство в европейскую политику, диверсии, дезинформация, пропаганда — это именно оно, попытка добиться политическими средствами в Европе того, чего не удаётся добиться военным путём в Украине. Есть и другой асимметричный вариант ответа — применение Россией ядерного оружия. В октябре 2022 года мы были очень близки к этому — наш внештатный эксперт Колин Каль, тогда работавший в Пентагоне, написал об этом целое эссе. Надеюсь, китайцы дали русским ясно понять, что это не в их интересах. В октябре 2022-го Путин действительно отступил от этой черты. Исключаю ли я такую возможность полностью? Нет. Но тогда уже возможно всё, и я не думаю, что администрация Трампа оставит это без ответа.
Что стоит помнить и о перевооружении Европы, и о вариантах для России, хорошо выразил польский министр иностранных дел Радек Сикорский. Одна его фраза: я боюсь бездействия Германии больше, чем действий Германии — а это, согласитесь, кое-что значит в его устах. Другая, более свежая: нам не нужно быть такими же хорошими, как американцы, нам достаточно быть лучше русских, и это вполне достижимо. Но поскольку у русских есть эти асимметричные возможности, оборона Европы означает демократическую устойчивость, экономический рост, политическое единство и солидарность, а также способность сдерживать и защищаться. Для Европы с трудно защищаемыми границами это континуум сдерживания и обороны — и именно поэтому нам стоит быть благодарными за то, что у нас есть и НАТО, и Европейский союз, дающие рамки именно для этого.
Майкл Киммидж: Не могу не отметить, как директор Института Кеннана, что и "Длинная телеграмма", и "Статья X" проводили те же самые связи между внутренней устойчивостью, демократией и внешней политикой — и они остаются такими же актуальными сегодня, как и в те зловещие годы после Второй мировой войны. Констанце, спасибо, что провели нас через все эти сложные этапы истории и соединили свидетельства очевидца с глубоким анализом — мы у вас в большом долгу.
Констанце Штельценмюллер: Майкл, для меня это всегда удовольствие. То, что вы делаете с Институтом Кеннана, — это просто великолепно.
