Иранский режим переживает худший кризис за всю историю Исламской Республики. После провальной войны с Израилем, уничтожения 12 высших командиров КСИР и 40-процентного обвала риала на улицы вышли даже торговцы — класс, который никогда раньше не протестовал. Число погибших превысило 2000 человек, а Дональд Трамп открыто рассматривает авиаудары. Джордж Фридман и Камран Бохари разбирают, почему у Вашингтона нет хороших вариантов, как две враждующие армии Ирана могут определить будущее страны и чем все это грозит региону — от Ирака до Южного Кавказа.
Кристиан Смит: Здравствуйте, добро пожаловать на подкаст Geopolitical Futures. Меня зовут Кристиан Смит. На стремительно меняющемся Ближнем Востоке Иран — страна, претерпевшая наибольшие изменения за последние годы. После провальной войны с Израилем в прошлом году, а также катастроф, постигших его союзников "Хезболлу" и ХАМАС, Исламская Республика уже была в нокдауне. Но теперь страну охватили масштабные протесты, и число погибших в результате государственных репрессий уже достигло 2000 человек. Протесты в Иране — явление привычное, но многие считают, что нынешние — другие. А президент США Дональд Трамп угрожает вмешательством. В связи с этим возникают вопросы о будущем режима. В этом выпуске подкаста мы рассмотрим, куда могут привести протесты, вмешаются ли США и что все это означает для региона в целом.
Со мной председатель Geopolitical Futures и автор бестселлеров New York Times Джордж Фридман, а также эксперт GPF Камран Бохари — старший директор программы евразийской безопасности и процветания в New Lines Institute в Вашингтоне. Напоминаю, что в эту пятницу Geopolitical Futures опубликует свой ежегодный прогноз на предстоящий год. Зайдите на geopoliticalfutures.com, оформите подписку — и получите прогноз вместе со всей аналитикой от Джорджа, Камрана и других наших экспертов по всему миру. Итак, Джордж, начнем с общего вопроса: насколько значимы эти протесты для региона?
Джордж Фридман: Регион сейчас не столько в хаосе, сколько реорганизуется. После израильских войн, после того как Турция стала значимой силой, с учетом сближения Саудовской Аравии с Соединенными Штатами, на фоне сирийского коллапса и хаоса — это другой регион. В некотором смысле это сердце региона, по крайней мере его центр. Исторически это была очень важная территория. Вспомните, когда пал шах — сколько всего произошло. И еще здесь находят убежище многие террористические группы из арабского мира. Поэтому то, что происходит в этой стране, крайне важно. Это также затрагивает другие регионы — Южный Кавказ и так далее. Так что это имеет значение.
Кристиан Смит: Камран, напомните, как Иран дошел до этого. Сейчас мы наблюдаем 2000 или даже больше погибших в ходе протестов. Как это произошло?
Истоки кризиса
Камран Бохари: Если посмотреть на то, что происходило 28 декабря, когда вспыхнул последний эпизод беспорядков — контекст таков, что страна была в очень плохом состоянии из-за войны с Израилем, потерь в регионе, которые перечислил Джордж. Экономика давно находится в упадке. Да и общество — люди протестуют не впервые. Мы видели такие эпизоды снова и снова: 1999, 2009, 2019, 2022-23, даже 2017 год. Так что это не ново. Но все сходится воедино, потому что режим ослаб. Режим никогда не был так слаб, как сейчас. Раньше ему удавалось подавлять волнения. Но на этот раз режим слаб, и что еще хуже — экономическая ситуация настолько ухудшилась, что за 2025 год риал, национальная валюта Ирана, обесценился на 40%. Курс упал примерно с 875 000 риалов за доллар до 1,45 миллиона, что вывело на улицы торговое сословие — их бизнес понес серьезный удар. Это класс, который традиционно не участвовал в протестах, держался в стороне. Но именно они организовали первую волну протестов. И это стало спусковым крючком для всех остальных, ситуация очень быстро вышла из-под контроля.
КСИР тоже ослаблен. Корпус стражей Исламской революции, который отвечает за внутреннюю безопасность и сохранение режима, понес серьезные потери с 2024 года, особенно в июне прошлого года, когда были уничтожены 12 его высших командиров. Так что он пребывает в дезорганизации. Думаю, народ почувствовал возможность и воспользовался ею. Вот где мы находимся. И режим впервые в своей истории решил вести переговоры с протестующими, думая, что это просто торговцы. Но вскоре присоединилась более широкая часть общества — люди, движимые идеологией, а не только материальными потерями. И режим оказался перед выбором: переговоры или репрессии. В итоге единственный сценарий, который он знает — это репрессии. Так мы и получили минимум 2000 погибших.
Кристиан Смит: Из Ирана за выходные пришли поразительные кадры — многие места выглядят как зоны боевых действий. Легко думать об этих протестах как о народном восстании против режима. Но даже внутри режима, Камран, существуют огромные фракционные разломы. Расскажите о сложности ситуации.
Раскол внутри режима
Камран Бохари: Это уже давно не игра между умеренными и радикалами или реформаторами и сторонниками жесткой линии. Добрых 15-20 лет, начиная с конца 2000-х, это раскол внутри консервативного истеблишмента — политического истеблишмента, состоящего из духовенства, военных и гражданских политиков. Глубоко фрагментированного по множеству осей, с множеством центров силы, множеством фракций. Но что можно разглядеть — центр тяжести страны смещается, духовенство резко ослабло. Духовенство практически сошло со сцены. Когда Хаменеи покинет пост верховного лидера — когда бы это ни случилось — это, на мой взгляд, станет формальным концом духовенства как силы. Потому что тот, кто придет на смену, вероятно, будет номинальным верховным лидером — центр власти сместился к военным.
Проблема в том, что в этой стране две армии, а не одна. Если провести грубую аналогию: в 2011 году, когда произошло египетское восстание во время "арабской весны", режим устоял, потому что был построен вокруг армии страны. Генералы пришли и сказали Мубараку, что он должен уйти. Здесь все не так просто — здесь две армии. Так кто кому указывает? Борьба, по сути, идет между регулярными вооруженными силами — "Артеш", профессиональной армией, более светской, менее идеологизированной, если хотите — иранско-националистической, если у них вообще есть идеология. А КСИР, как все знают, очень радикален, исламистский. Они видят себя защитниками Исламской революции 1979 года и режима, из нее возникшего. И есть расколы внутри самого КСИР, причем они предшествуют войне с Израилем.
Это очень сложная картина. Но главный вопрос: если этот режим хочет выжить в какой-либо форме, армия — регулярные вооруженные силы — должна выступить и заявить о себе. Не думаю, что какая-либо другая сила способна на это.
Кристиан Смит: Джордж, давайте посмотрим на США. Вопрос на устах у всех: вмешаются ли Штаты? И в связи с этим — почему США, почему Дональд Трамп захотел бы вмешаться?
Почему США могут вмешаться
Джордж Фридман: Почему американцы захотели бы вмешаться? Соединенные Штаты хотят уйти из Восточного полушария. Мы хотим сосредоточиться на Западном полушарии. Это было заявлено в изложенной стратегии. Но выход — дело непростое. И особенно во всех этих регионах, из которых мы хотим уйти, нигде нет большего хаоса, чем здесь. Просто уйти и оставить их в покое… но там много нефти, много богатства, много власти, и стратегическое расположение — близко к русским, граничит с китайцами. Оставить это в хаосе открывает дверь для всего, чего угодно.
Этой стране нужна стабильность. И если мы хотим покинуть Восточное полушарие и сосредоточиться на Западном, как мы делаем сейчас, нам нужно оставить его в достаточном порядке, чтобы фундаментальные интересы Соединенных Штатов в Восточном полушарии не оказались под угрозой. А Ближний Восток стал зоной постоянных кризисов — от Израиля до Катара. И в центре всего этого — эта удивительная страна с экстремальной историей отношений с Соединенными Штатами.
Кристиан Смит: Так вы думаете, мы увидим вмешательство США в той или иной форме?
Джордж Фридман: Я бы предположил, что это произойдет. И возможно, это происходит прямо сейчас, пока мы говорим. Что вероятно, что обсуждается — это авиаудары по определенным объектам, особенно чтобы свалить режим Хаменеи и заменить его чем-то другим. Это также было бы ударом по исламистам, радикальным исламистам и так далее. Насколько это будет точно, насколько эффективно — вопрос. Но предыдущие удары частично достигали цели. Так что нам следует ожидать какого-то вмешательства, но я был бы очень удивлен, если бы были задействованы наземные войска.
Кристиан Смит: Вопрос к вам обоим, прежде чем мы перейдем к более широкому региону. История многих научила: возможности авиаударов ограничены. Два вопроса: куда идут эти протесты, как вы их видите? И если США вмешаются, возможно через авиаудары — как они могут быть уверены, что это даст эффект? Как они могут быть уверены, что Иран не скатится в гражданскую войну или государственный коллапс?
Гражданская война уже началась?
Джордж Фридман: С моей точки зрения, страна уже скатывается в гражданскую войну и своего рода коллапс. Вопрос не в этом. Вопрос — какая сторона победит. Мы были глубоко вовлечены в Иран во времена шаха. Его свергло исламистское движение. То, что было союзником в регионе, стало враждебной силой в регионе. У Соединенных Штатов есть интерес в том, как все обернется. Мало что может сделать ситуацию хуже, чем сейчас.
Но если, например, будут удары по КСИР, исламистской силе, которые серьезно его ослабят — тогда армия, которая сама по себе светская, как было сказано, которая не разделяет этих идеологий и в какой-то мере им враждебна… И сын шаха, с которым мы сейчас разговариваем и ведем переговоры. Я не вижу, как он вернется к власти, но если бы это случилось — мы получили бы менее воинственный, менее исламистский Иран — такой, каким он был до революции. Это идеал.
В то же время есть очень мощные исламистские силы. Формируется довольно сильная армия, которая может что-то предпринять. И этой армии нужна поддержка, если она собирается довести дело до конца. С американской точки зрения, думаю, мы хотели бы видеть армию и людей более нейтральных у власти в Иране — потому что они в значительной степени враждебны исламистам. Нейтральных на вид, но на самом деле очень других.
Если бы была возможность ослабить КСИР очень точными ударами по конкретным зданиям и объектам, возможно, мог бы возникнуть стабильный, в какой-то мере прозападный Иран. У него есть такая история. И это причина, по которой могут быть использованы авиаудары — не для наземного боя, а чтобы серьезно ослабить исламистские элементы. Камран?
Риски хирургического удара
Камран Бохари: Да, согласен с Джорджем. В теории — это то, на что мы можем надеяться. Это самый чистый сценарий, который мы можем представить. Но как сказал Джордж — это план. А куда он приведет? Как будет исполнен? Многое может пойти не так.
Например, разведка. У нас может быть приличный уровень разведданных: вот где нервные центры и главные узлы КСИР, если вы их уничтожите — парализуете его, и это даст армии возможность заявить о себе. У нее не будет выбора, кроме как заявить о себе. Есть режим, а есть государство Иран. Государство — это его институты, которые управляют независимо от того, какой режим у власти. Это та же армия, которая оставила шаха и была интегрирована в новую республику, Исламскую Республику в 79-м. Они пережили все это, их отодвинули на обочину политически, экономически, с точки зрения ресурсов. Это гораздо более крупная сила, но у нее не было доступа к ресурсам — их монополизировал КСИР, потому что он присягнул идеалам революции и сохранению режима.
Теперь, если режим ослаб, армии логично выйти на первый план. Вопрос: можно ли так откалибровать американское вмешательство, чтобы успешно ослабить КСИР и создать пространство, в котором армия сможет заявить о себе и провести изменения, необходимые для умиротворения населения? Потому что это как та операция, где риск смерти пациента на столе очень высок.
Все может развалиться, потому что это не только КСИР. КСИР также контролирует ополчение — как минимум сотни тысяч бойцов, не очень хорошо обученных, но фанатичных, с униформой, оружием и снаряжением, которые будут сражаться долго. Если добавить их в уравнение, картина усложняется.
Затем — в стране множество этнических групп и повстанческих движений. Белуджи на юго-востоке имеют свое повстанческое движение. У курдов как минимум три группы. Есть азербайджанское меньшинство — самое крупное, около четверти всех иранцев — азербайджанцы. Они хорошо интегрированы в иранское общество, включены в государство на высших гражданских и военных позициях. Но это смешанная страна. На юго-западе, у границы с Ираком, живут арабы. Это сложная страна — 93 миллиона человек. Мне трудно представить, как мы можем нанести точечные удары и получить желаемый результат без непредвиденных последствий.
Турция и Саудовская Аравия: желание остаться в стороне
Кристиан Смит: Здесь опасение, возможно, не в том, чтобы создать второй Ирак — для этого потребовались бы американские сухопутные войска — а скорее создать вторую Сирию или Ливию, где внутренние бои идут годами. Силы, на которые это больше всего повлияет, находятся в более широком регионе. Давайте посмотрим на регион: он уже переживает огромные сдвиги, Иран и без того был слаб, но Турция и Саудовская Аравия, как и большинство сил в регионе, уже противопоставлены Ирану. Турция и Саудовская Аравия — они осмелеют на фоне происходящего?
Джордж Фридман: Думаю, они очень хотят остаться в стороне. Турки стали серьезной военной силой, но у них нет опыта проецирования этой силы так далеко. У них нет логистических возможностей и так далее. Они также не хотят нести потери, которые неизбежно последуют.
У саудитов нет крупных военных сил. Их финансовое положение — вот их главный козырь. Если бы Саудовская Аравия и Турция объединились — у них была бы сильная армия, мощный экономический потенциал. В то же время между этими двумя странами много нерешенных вопросов и различных вариантов действий. Идея о том, что кто-то из них вмешается в эту кашу, или вообще какая-либо страна региона захочет ввязаться — крайне маловероятна.
В то же время, если мы не хотим хаотичного Ближнего Востока, порождающего мощные исламистские силы, направленные в Европу и Соединенные Штаты, — этот режим является одним из источников такой угрозы. Так что для Соединенных Штатов есть императив фундаментальной смены режима — нужен режим, достаточно сильный, чтобы сдержать или подавить силы, которые сейчас приходят в движение. И при этом без потерь.
Проблема в том, что наземная операция будет, как в Ираке, очень болезненной. Поэтому надежда в Вашингтоне, думаю, на то, что мы как-то ограничимся воздушной войной, которая подавит их и даст армии шанс действовать. Вопрос — будет ли армия действовать? Будет ли она действовать эффективно? Сможем ли мы их сломить таким образом? Я не представляю ни одного сценария, при котором это превратится в Ирак с американскими сухопутными войсками, пытающимися умиротворить страну. Цена была бы огромной. Но в стране есть силы, которые при поддержке могут сработать.
Региональные последствия: Турция, Саудовская Аравия, Ирак
Кристиан Смит: В более широком контексте, Камран, за пределами страны — логика событий на Ближнем Востоке в последние годы строилась вокруг баланса — это очень широкими мазками, есть исключения — баланса между проиранскими и непроиранскими силами: Турцией, Саудовской Аравией и так далее. Они увидят в этом возможность усилить влияние на регион?
Камран Бохари: Ослабление Ирана, как только что сказал Джордж, очевидно, создает хаотичную ситуацию. И она гораздо опаснее для турок, чем для саудитов. Саудиты изолированы странами Залива, там есть американские силы, плюс география — Персидский залив. На них это напрямую не распространится. У них есть геополитическая дистанция.
У турок значительная граница с Ираном. И турки проецировали влияние на Южный Кавказ, выстраивая союз с Азербайджаном и помогая Азербайджану за последние пять лет победить Армению и вернуть Нагорный Карабах, открывая для Турции возможности играть на Южном Кавказе — традиционно российской сфере влияния — а также использовать его как трамплин для влияния в транскаспийском регионе, то есть Центральной Азии.
Иран, погружающийся в смуту, смотрящий внутрь себя, неспособный проецировать влияние — это возможность для турок. Но только если это останется в границах Ирана. Турки хотят и того, и другого: чтобы режим ослаб, но не рухнул полностью. Ведь если беженцы хлынут из страны, если центр рухнет и начнется гражданская война… Это уникальная страна, где существуют две параллельные армии разной ориентации, и они конкуренты. С ослаблением КСИР это возможность для регулярных вооруженных сил наконец выйти на передний план.
Они видят КСИР неспособным защитить страну. Яркий пример: даже сам Хаменеи назначил главу регулярных вооруженных сил начальником Объединенного штаба после войны с Израилем — в июне прошлого года. Так что они выступят. КСИР не сдастся без боя. И если дела пойдут плохо, можно увидеть, как беженцы хлынут, особенно из азербайджанских районов на северо-западе. Это будет проблемой для Азербайджана, для Армении, Нахичевани, даже Турции — у Ирана границы со всеми этими территориями. Это лишь один пример. Турция смотрит на это осторожно, день за днем.
Саудиты, с другой стороны, полагаются на недавнюю сделку с Пакистаном — договор о стратегической взаимной обороне. Это как статья 5 НАТО: нападение на одного вовлекает другого. Они могут положиться на пакистанцев. Но проблема в том, что у Пакистана тоже граница с Ираном, и она очень нестабильная. На пакистанской стороне границы — повстанческое движение, этническое белуджское восстание. Белуджи на иранской стороне — традиционные враги Исламской Республики: во-первых, они этнически другие, во-вторых, религиозно другие — сунниты, не шииты. По крайней мере азербайджанцы и арабы — шииты. Так что это может распространиться и на Пакистан.
Затем вопрос: что станет с Ираком? Мы все знаем, что со времен падения Саддама одним из непредвиденных последствий вторжения в Ирак стало то, что Ирак попал в иранскую орбиту. Проиранские силы пришли к власти — и политические фракции, и ополчения, которые доминируют в стране. Могу поспорить, эти фракции сейчас смотрят на Иран и спрашивают: что будет с нами? Потому что наш покровитель погружается в смуту. И начнут ли они воевать друг с другом? Шиитское единство там и так хрупкое. Тогда у суннитов появятся идеи вернуть позиции, утраченные с падением режима Саддама. Курды на севере хотели бы усилить позиции против Багдада. В Сирии теперь суннитский режим, и они хотели бы видеть своих союзников в Ираке у власти — иракских суннитов. И трансграничный курдский вопрос с Ираком и Ираном.
Это может стать очень запутанной ситуацией. Я не хочу рисовать апокалиптический сценарий, но я просто анализирую и просчитываю варианты: если заинтересованные стороны этого режима не смогут удержать его и добраться до другой стороны — какой бы она ни была — целыми, то это потенциальный сценарий, на который мы смотрим.
Фактор Аль-Каиды
Джордж Фридман: Добавлю вот что. Аль-Каида — группировка, организовавшая 11 сентября в Соединенных Штатах. Аль-Каида, или что от нее осталось, до сих пор фактически действует в Иране. Как и ряд других исламистских террористических организаций, враждебных Западу, особенно Соединенным Штатам. Так что здесь есть аспект 11 сентября — это не только региональная проблема, но и террористы, которые остались живы, находятся там под защитой этого режима, как и другие исламистские группы.
Когда мы говорим о регионе — именно эти люди смогли нанести удар, совершить 11 сентября, спровоцировать войну в Ираке. Это не просто сложная ситуация, но потенциально опасная для Соединенных Штатов. Вот почему, думаю, президент Трамп так интенсивно на ней сосредоточен. И многие американцы забывают, что эта группа, Аль-Каида, сейчас под защитой этого правительства.
Позиция Израиля
Кристиан Смит: И конечно, естественное предположение — и одна из стран, которая больше всего обеспокоена подобным — это Израиль. Очевидно, что Израиль и иранский режим не ладят — это мягко сказано. У них была 12-дневная война в прошлом году. Естественное предположение — что Израиль хотел бы падения режима. Но, возможно, они даже больше обеспокоены последствиями этого. И, возможно, усилившейся Турцией, с которой они тоже не особо ладят.
Джордж Фридман: Это фундаментальный вопрос. Израиль вел войну, которая значительно ослабила Иран. Значительная часть руководства была уничтожена в ходе войны — разведка точно знала, где они находятся. Израильские удары — ракетные и авиационные — были эффективны, но не уничтожили само государство. Оно функционирует менее эффективно, возможно, чуть менее идеологизировано — но все еще существует.
Израиль — очень уставшая страна. Он воевал — правильно или нет — годами. Сам пережил тяжелые времена в Газе — его армия, а также население Газы и так далее. Соединенные Штаты, я думаю, не хотят, чтобы Израиль это осуществлял. Они хотят более эффективного удара, а израильские удары эффективны, но у них нет такой авиационной мощи, как у Соединенных Штатов. Поэтому, думаю, Израиль останется в стороне, пока сможет, потому что он прошел через очень долгую войну и не жаждет новой. Думаю, даже Нетаньяху на данный момент не хочет этого. Это предположение, но, думаю, таковы обстоятельства.
Кристиан Смит: Учитывая потенциал распада после падения режима в Иране, Камран, как вы думаете, Израиль хотел бы падения режима? Или им комфортнее с ослабленным Ираном, ослабленной "Хезболлой", ослабленным ХАМАС?
Камран Бохари: Думаю, Израиль хотел бы, чтобы режим ушел. Правительство ясно дало это понять. Они открыто поддерживают сына шаха. У них самое глубокое разведывательное проникновение в Иран — я бы сказал, даже лучше, чем у американской разведки. Так что да, они хотят, чтобы режим ушел. Как сказал Джордж, у них нет возможности это осуществить. Им нужны Соединенные Штаты для помощи. И израильтяне открыто это признали — им нужно, чтобы США работали с ними.
Проблема в том, что интересы США и Израиля различны — естественно, потому что у Израиля свои императивы и ограничения, исходя из его расположения. Он в регионе. Соединенные Штаты — сверхдержава. Это не единственное, о чем США должны беспокоиться. И риски для США более отдаленные и исходят от террористических групп, в отличие от обычных военных сил, угрожающих Израилю.
Вопрос: что у них останется? Думаю, что бы ни случилось, израильтяне выиграют в разной степени в зависимости от исхода. В лучшем случае они хотят режим, который будет с ними дружественен — не просто не враждебен, а именно дружественен. Но получат ли они это? Не думаю. Ситуация там очень запутанная, и мы не смотрим на чистый исход, по крайней мере в краткосрочной и среднесрочной перспективе. В долгосрочной перспективе мы смотрим на Иран в смуте — внутренней смуте. И эта смута может развиваться в направлениях, которые мы даже не можем предсказать на данном этапе, учитывая количество переменных и неизвестных.
Проблема Трампа
Джордж Фридман: У Трампа есть еще одна проблема, если позволите. Он пришел к власти, желая, чтобы Соединенные Штаты не участвовали в войнах вроде Ирака и Афганистана и так далее. Войнах, которые постоянно нас истощали. Вторжение в сам Иран было бы чем-то настолько отличным от того, чего хотят его сторонники. Многие из них были расстроены атакой на Венесуэлу.
Вступление в такую войну — с высокой вероятностью дорогостоящую, грозящую увязанием и провалом — это то, чему его сторонники действительно воспротивились бы. Учитывая, что сейчас его рейтинги слабеют, особенно по экономическим вопросам. Его собственные сторонники, которые поддержали его, потому что он хотел прекратить эти войны, бесконечные войны, и были расстроены вовлечением Соединенных Штатов в дела Ирана и других регионов — для него это было бы политически очень сложно.
Так что американское вмешательство, если оно произойдет, будет тайным или тем, что я назову "чистыми авиаударами" — плохой термин, но имеется в виду те, что вызывают минимальные потери для Соединенных Штатов. Наземная операция для реорганизации страны была бы кошмаром, гораздо худшим, чем Ирак. А Ирак был плох.
Три сценария
Кристиан Смит: Итак, из того, что вы оба говорите, получается три варианта с точки зрения США: США ничего не делают — и Иран остается хаотичным местом надолго. США что-то делают, это не срабатывает — и Иран остается хаотичным. Или США что-то делают, это срабатывает — и Иран, возможно, успокаивается, приходит сын шаха или какая-то другая форма стабильного правительства. В любом из трех исходов далеко не определено, что произойдет.
Джордж Фридман: Я думаю, американская стратегия — быть решительными, не принимая больших рисков. Наземная операция вызовет много хаоса, много потерь. Этого не избежать. В то же время бездействие — и я возвращаюсь к Аль-Каиде там, не столько сама Аль-Каида как угроза, но все остальные исламистские группы, которые они поддерживают повсюду. Это угроза не только Израилю, но и Соединенным Штатам.
Бездействие — не вариант. Полное вовлечение — не вариант. Вот мы и возвращаемся к вопросу: как Соединенные Штаты могут уничтожить режим и затем позволить светской армии взять верх — с сыном шаха или умеренным исламистом, неважно. И это действительно приводит к одной стратегии: авиаудары.
Но авиаудары должны быть очень точными, а Иран — очень большая страна с разными силами в разных местах. С одной стороны — остаться в стороне и позволить Ирану продолжать руководить исламистскими группами, которые могут угрожать Соединенным Штатам. С другой — вмешаться. Оба выбора ужасны. И один из них нужно сделать.
Надежда администрации, думаю, в том, что авиаудары сработают с минимальными потерями, как я сказал. И это возможно. Исламистский режим ослаблен. Хаменеи очень стар, все ожидают, что он скоро покинет сцену, и среди исламистов уже идет борьба за то, кто займет его место. Так что такой подход мог бы означать, что нам не придется входить.
Не думаю, что есть обстоятельства, при которых Трамп отдаст приказ о вводе сухопутных войск в Иран — если только он не изменит радикально свои взгляды. В то же время стоять в стороне и надеяться — для него не вариант. Так что он в тяжелом положении.
Что если авиаудары не сработают?
Кристиан Смит: Джордж, в заключение — вопрос, который отсюда следует. И вы знаете уроки истории — посмотрите на Вьетнам, может, тогда было менее точное оружие, но начинали с авиаударов в надежде, что это поможет. Что будет с США, если эти авиаудары произойдут и не дадут желаемого эффекта, и ничего особо не изменится? Что тогда?
Джордж Фридман: В таком случае, думаю, у Соединенных Штатов будет серьезная проблема. Им придется быть очень осторожными в плане внутренней безопасности, потому что месть весьма вероятна. Им придется быть гораздо более агрессивными тайно в этих странах. Они увязнут там, где не хотят увязать, даже если войска не будут отправлены.
Их лучшая стратегия, вероятно — поддерживать другие ближневосточные страны, враждебные Ирану, и оказывать им большую поддержку. Примерно то, что они делают сейчас в Сирии — оказывают некоторую поддержку, но позволяют другим силам брать контроль. Но в то же время просто оставить все как есть открывает дверь для всякого — я не назову это шалостями, это далеко за пределами — что иранцы могут натворить.
Как в большинстве случаев серьезных геополитических конфликтов, простого решения нет. Безрискового решения нет. И даже если успех будет достигнут в краткосрочной перспективе, нет уверенности, что он продлится. В то же время, поскольку Соединенные Штаты — единственная страна, способная проецировать силу на такое расстояние и имеющая силы в Катаре и других странах региона, это действительно сводится к тому, что либо Соединенные Штаты действуют, либо занимают глухую оборону и надеются отразить возможные атаки.
Кристиан Смит: На этой оптимистичной ноте нам лучше закончить. Камран, Джордж, большое спасибо, что пришли на подкаст сегодня. Напоминаю слушателям — зайдите на geopoliticalfutures.com, где через несколько дней вы сможете найти прогноз на 2026 год и оформить подписку. А пока — большое спасибо за то, что слушали. Мы скоро вернемся с новым подкастом. До скорого, берегите себя и до свидания.
